Диссертация (1098064), страница 67
Текст из файла (страница 67)
103].Лирическое «я» прямо обращается к женщине, постигает ее переживание как бы«изнутри», так что момент интимного свидания отождествляется с актомтворческого перевоплощения. В начальных и заключительных предложенияхстихотворения,однако,торжествуеттрезвостьмужскоймысли,заранеепредвидящей драматический исход страсти («Для тебя оживил я мечту, / Иминуты ее на счету…»; «догорела мечта» [Анненский И.Ф. 1990; с.
140]).Все, что можешь ты там, все ты смеешьтеперь,Ни мольбам, ни упрекам не верь! [Анненский И.Ф. 1990; с. 140].В миницикле «Добродетель» Анненский использует образы дома и поезда,раскрывающие важную для поэта антиномию покоя и движения. У стихотворения«Струя резеды в темном вагоне» есть реальная основа, Анненский сообщил о нейЕ.Я. Архиппову: «<…> через вагон последнего царскосельского поезда проходитдама в распахнутом манто – за нею струя духов» [Цит. по: Лавров А.В., ТименчикР.Д. 1983; с.
68]. В произведении любовная сцена сопровождается ароматомрезеды и цветением хризантем, при этом подчеркивается тщетное стремлениеженщины вырваться из замкнутого пространства вагона в мир вещный, телесный,физический. Обручение произошло, но просыпается Она для муки.
Стрелкапоказывает семь (число страшное, если предположить ассоциацию с семьюсмертными грехами). В стихотворении речь идет о путах жизни, о пропасти,327которая пролегла между женским образом в культуре и ее реальнымижизненными страданиями.Ты очнешься – свежа и чиста,И совсем… о, совсем!Без смятенья в лице,В обручальном кольце………………………………………Стрелка будет показывать семь… [Анненский И.Ф. 1990; с. 141].Важную деталь – бой часов как предвестие наступающей расплаты – поэтподмечает в пятой главе «Двойника» Достоевского и комментирует ее так: «Да,братГолядкин,плохиделишки-тотвои…Бунтовал–воттеперьирасплачивайся… Слышишь – часы бьют…» [Анненский И.Ф. 1979; с. 21].Тревогу будущего разоблачения ложных радостей в стихотворении «Струя резедыв темном вагоне» также навевают мелькания света на стекле вагона.В голубых фонарях,Меж листов на ветвях,Без числаВосковые сиянья плывут,И в саду,Как в бреду,Хризантемы цветут…<…> ………………….
На ветвях,В фонарях догорела мечтаГолубых хризантем… [Анненский И.Ф. 1990; с. 140].Противостояние человека и природы, мужчины и женщины достигаеткульминации в «Контрафакциях». Женщиной, как и природой, движетбезрассудство, она, в отличие от мужчины, склонна не к «мыслям-чувствам», а кэмоциональному порыву в его первозданном виде. Символическую роль встихотворениях играет такая деталь, как головной убор. Шляпа, которую Онасняла во время любовного свидания, кажется маю, глядящему с неба, яркимсоцветием, тогда как котелок мужчины из второго стихотворения воплощаетидею интеллектуального самоуничтожения («И всю ночь кто-то жалостно-чуткий328/ На скамье там дремал, уходя в котелок» [Анненский И.Ф.
1990; с. 141]).Весенняя картинка включает в себя перспективу «голубой высоты», небесныхгоризонтов, она дана с точки зрения вдохновенного любовью и творчествоммужчины («Ее милый дорезал узорную вязь»). Месяц «май», которому формальноприписана точка зрения на происходящее, как раз является существительныммужского рода:В жидкой заросли парка береза жила,И черна, и суха, как унылость…В майский полдень там девушка шляпу сняла,И коса у нее распустилась.Ее милый дорезал узорную вязь,И на ветку березы, смеясь,Он цветистую шляпу надел.……………………………………………………Это май подгляделИ дивился с своей голубой высоты,Как на мертвой березе и ярки цветы… [Анненский И.Ф.
1990; с. 141].Фантастический всплеск женского цветения, любви, энергии преображениясменяется изображением краха мужчины, его страха перед жизнью, отпадения отнее. Складень строится на контрасте человеческого порыва преобразить мир исамоубийства как результата духовного пути людей.
Весна и осень – вехигодового цикла – означают моменты освобождения оплодотворяющих сил ипоспевания плодов. Видимо, творчество здесь мыслится Анненским как сила,стремящаяся оправдать существование человека и обмануть природу. Искусство всистеме символических образов поэта – «цветистая шляпа» на древе жизни имрачный котелок самоубийцы.В исследовательской литературе было справедливо отмечено значениерастительной символики, в частности листьев-листов, в «Кипарисовом ларце»Анненского [См. об этом: Налегач Н. 2009].
В «Складнях» важнейший образ –дерево, мифологическая семантика которого ориентирует на «корневые»проблемы культуры. В складне «Контрафакции» Анненский обращается к шестойглаве «Мертвых душ» Гоголя, к описанию сада Плюшкина, центральным образом329которого является старая береза: «Старый, обширный, тянувшийся позади домасад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый,казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен всвоемкартинномопустении.Зеленымиоблакамиинеправильнымитрепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершиныразросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенныйверхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи икруглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косойостроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители,темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица.
Хмель, глушившийвнизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом поверхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половинысломленную березу. Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начиналуже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцамисвои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходилисьзеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между нихуглубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чутьмелькали в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы,пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густойщетиноювытыкавшийиз-заивыиссохшиеотстрашнойглушины,перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена,протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшисьБог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный,чудно сиявший в этой густой темноте.
В стороне, у самого края сада, нескольковысокорослых, не вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда натрепетные свои вершины. У иных из них отдернутые и не вполне отделенныеветви висели вниз вместе с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо, какне выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда онисоединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человекапройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы,330уничтожит грубо-ощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозькоторые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, чтосоздалось в хладе размеренной чистоты и опрятности» [Гоголь Н.В.
1951; с. 112–113]. Поэт подхватывает и гротескно заостряет гоголевское размышление осоотношении искусства и жизни. Центральная фигура у Анненского – «жалостночуткий» человек, повесившийся на березе. Переживания оказались тщетными:мужчина противопоставляет действительности вымысел и перед жизнью терпитполное поражение. Тень «искривленно-жуткого» самоубийцы в стихотворениисимволизирует идею абсурдности развития человеческого интеллекта в отрыве отреальной жизненной почвы.А к рассвету в молочном тумане повисНа березе искривлено-жуткийИ мучительно-черный стручок,Чуть пониже растрепанных гнезд,А длиной – в человеческий рост… [Анненский И.Ф. 1990; с.
141].Странный пейзаж с деревьями присутствует в другой работе Анненского.Во второй части статьи «О современном лиризме» («Оне») поэт, говоря оживописностистихотворенийП.Соловьевой,описываетсобственноевпечатление, навеянное творчеством поэтессы: «Но я расскажу вам рисунок,который мне будто все еще видится со времени впервые прочитанного «Инея».Снег – чуть-чуть подтаявший, темноватый, твердый – уже с водицей, и среди этихбелых и черных пятен – черные цепко-голые деревья с разоренными галочьимигнездами; деревья, в которых желание жить хочет прикрыться тем, что они и незнают даже, что это такое значит – жить, а что им и так хорошо. Воздух резкий,прохватывающий, чуть-чуть синеватый, неба нет вовсе, т.
е. оно есть, но озябло иушло куда-то греться, взамен – простор, что-то чистое, опустело-холодное, нообязательное» [Анненский И.Ф. 2002 (а); с. 341–342]. В стихотворенииАнненского «Осень» без труда угадываются некоторые детали из фантазии поэтапо поводу лирики современницы. Автор «вживается» в женское сознание(«просинь»), реалистически оценивающее сложившуюся ситуацию:И глядела с сомнением просинь331На родившую позднюю осень [Анненский И.Ф.
1990; с. 141].По мнению Анненского, подвиг и гениальность Гоголя состояли именно втом, что писатель не отвернулся от «унижающей человека» телесности, «осиянновоздушное пушкинское слово» он «окунул в бездонную телесность» [АнненскийИ.Ф. 1979; с. 228], на фоне которой плод самого гениального ума можетпоказаться подделкой (контрафакции – «подделки»).«Никто сильнее Достоевского не умел внести в самую пошлую иотрезвляющую обыденность фантазии самой безумной или, с другой стороны,свести смелый романтический полет к безнадежно-осязательной реальности», –писал Анненский о том, кого считал главным гоголевским наследником[Анненский И.Ф.
1979; с. 28]. В «Складне романтическом» поэт и сам совершаетрезкий переход от «романтического полета» в первом стихотворении к пугающейреальности во втором.В воображении лирического героя возлюбленная плачет слезами звезд, мукаее возвышенна, пафосна. Идеализируя женщину, мужчина пытается скрыться отдействительногоположениявещей.Анненскийэтомудуховномужеступротивопоставляет «осязательность» женского взгляда на жизнь. «Томные»рождественские елки в окнах – существенная психологическая деталь впроизведении «Небо звездами в тумане…» (один из вариантов названия –«Томные елки» [См.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
