Диссертация (1098064), страница 63
Текст из файла (страница 63)
Возможно, что он брошенслучайно на ту или другую точку земной поверхности – неизвестно, какимобразом и для чего. <…> Безумием было бы мучиться над тем, что невозможноузнать и что не в состоянии сделать нас более счастливыми, даже если бы мыдостигли этой цели» [Ламетри Ж.О. 1983; с. 183, 190, 190–191, 215, 220,204–205].В сонете «Человек» Анненский, иронизирует, с одной стороны, надкрайностью, в которую впадает Ламетри, нивелирующий значимость душевнойжизни, а с другой – над образом «сверхчеловека», ставшим популярным вфилософии и искусстве начала ХХ века.
Стихотворение также действенноорганизацией рифмы: оно «состоит из мужских стихов, падающих как-то306особенно тяжело и однообразно» (такую характеристику Анненский далстихотворению Бальмонта «Старый дом») [Анненский И.Ф. 1979; с. 121].И был бы, верно, я поэт,Когда бы выдумал себя.В работе ль там не без прорух,Иль в механизме есть подвох,Но был бы мой свободный дух –Теперь не дух, я был бы бог…Когда б не пиль да не тубоДа не тю-тю после бо-бо!.. [Анненский И.Ф. 1990; с.
134].Приоритет индивидуального переживания и соответствующего способа еговоплощения над эстетической иерархией чувств и сводом поэтических законовразрушающе подействовал на сферу «символического познания», выработав всознании современного человека губительную убежденность в непричастностидуха каким бы то ни было физическим определениям и отношениям.ВдвухзаключительныхтрилистникахАнненскийобращаетсякнастроениям, которые наиболее полно обобщили и выразили в творчестве Ницшеи Вагнер. Имен философа и музыканта поэт не называет прямо. В стихотворенияхподчеркнуто доминирует «я» героя, оказавшееся в трагическом положенииполного одиночества – потеряна вера, разорвана связь с природой иокружающими людьми. В письме А.В. Бородиной от 15 июня 1904 годаАнненский писал: «То, что до сих пор я знаю вагнеровского, мне кажется болеесродным моей душе, чем музыка Бетховена, а почему я и сам не знаю.
Можетбыть, потому, что вечность не представляется мне более звездным небомгармонии: мне кажется, что там есть и черные провалы, и синие выси, ибеспокойные облака, и страдания, хотя бы только не бессмысленные. Можетбыть, потому, что душа не отделяется для меня более китайской стеной отприроды: это уже более не фетиш. Может быть, потому, что душа стала для менягораздо сложнее, и в том чувстве, которое казалось моему отцу цельным иэлементарным, я вижу шлак бессознательной души, пестрящий ею и низводящийс эфирных высот в цепкую засасывающую тину. Может быть, потому, что я307потерял бога и беспокойно, почти безнадежно ищу оправдания для того, что мнекажется справедливым и прекрасным» [Анненский И.Ф.
1979; с. 457].Человек остается единственной опорой для самого себя, вечная тоска побесконечности оборачивается для него выпадением из целесообразного движенияприроды («Трилистник замирания»). Однако она, как в глубокой древности,остается единственной возможной опорой в ощущении границы «я» и «не я» длячеловеческой мысли, продолжающей верить в реальность самой себя, новынужденной смиряться с собственной неполноценностью.
«Я измеряется длянового поэта не завершившим это я идеалом или миропониманием, а болезненнойбезусловностью мимолетного ощущения. Оно является в поэзии тем на мигосвещенным провалом, над которым жизнь старательно возвела свою культурнуюклетушку, – а цельность лишь желанием продлить этот беглый, объединяющийдушу свет», – писал Анненский [Анненский И.Ф. 1979; с. 109].В стихотворении «Я люблю» важна перекличка с Пушкиным («Эхо»),соотнесениестарого«экстатическогоизображенияидеальногомоментацельности» с новым лиризмом: современный автор, в отличие от гениальногопредшественника, питавшего свою поэзию впечатлениями «непосредственными иживыми», постиг «абсурд цельности» как главную характеристику сознаниясубъекта [Анненский И.Ф.
1979; с. 109, 305, 109].Я люблю замирание эхоПосле бешеной тройки в лесу,За сверканьем задорного смехаЯ истомы люблю полосу.<…> Я люблю на бледнеющей шириВ переливах растаявший цвет…Я люблю все, чему в этом миреНи созвучья, ни отзвука нет [Анненский И.Ф. 1990; с. 135].Движение в природе непрерывно и слаженно, «эхо» же просто вторитотдельным звукам, не давая им возможности резко оборваться, – цвета переходятв оттенки, свет рассеивается, звон поднимается в небо, но это семантическоепродолжение материи бессильно заполнить собой пустоту «провала» между308мирами, заключенными внутри и вне каждого из нас. Природное явлениезавершается (закат, осень), вливаясь в космический ритм соединений иперерождений, тогда как человек ничем не может оправдать смерть.
Работасознания, обременяющего нас переживаниями, не достигает физической цели,поэтому мы обречены на вечное сомнение («Закатный звон в поле»):Что он сулит, этот зов?Или и мы там застынем,Как жемчуга острововСтынут по заводям синим?.. [Анненский И.Ф. 1990; с. 135].Осенняя природа замирает в сознании героя в образе идеально слаженногомирозданья(«Осень»).Движениеземлиинеба«замедляется» авторомпосредством передачи полутонов в изображении качественных характеристикобъектов («бледное светило», «едва лишь купола над нами золотило», «ввыцветшей степи», «туманная река», «плавно двигались»).
В 1–4 строфахАнненский выстраивает фразу, усекая грамматическую основу (река <текла>), исказуемое«двигались»,связанноетолькосподлежащим«облака»(существительное во множественном числе), начинает восприниматься какотносящееся не только к области неба, но и земли. Зеркальная гладь воды иоблака соединяются в общем движении, прирастают к одному глаголу:<…> Но бледное светилоЕдва лишь купола над нами золотило,И, в выцветшей степи туманная река,Так плавно двигались над нами облака,И столько мягкости таило их движенье,Забывших яд измен и муку расторженья,Что сердцу музыки хотелось для него… [Анненский И.Ф.
1990; с. 135].Замираниечеловеческогоума,своегородаАпокалипсис,видитсяАнненскому как нарушение основной структуры сознания, благодаря которой мывоспринимаем движение времени. Во внешнем мире с этим событием можносоотнести ситуацию резкой остановки часового механизма. Четвертый раз часыне пробьют никогда, и новая субстанция, образованная диалектическим путем,продолжения иметь не будет («Не било четырех…»).
«Три» – священное число у309Пифагора, в его представлениях важную роль играли и «музыка сфер», и образструны как знака общего строя, порядка, космической гармонии.Но снег лежал в горах, и было там мертво,И оборвали в ночь свистевшие буруныМеж небом и землей протянутые струны.А к утру кто-то нам, развеяв молча сны,Напомнил шепотом, что мы осуждены.Гряда не двигалась и точно застывала,Ночь надвигалась ощущением провала… [Анненский И.Ф. 1990; с. 135–136].Число «три» конструктивно организует мысль самого Анненского в«Трилистниках», где на первом этапе человек разбил «фетиш» природы, навтором – развил и упорядочил свой внутренний мир, на третьем – должен былизменить мучительную действительность.
Однако между сознанием и жизньюобразовался «провал».Последний в цикле – «Трилистник одиночества», он посвящен проблемесуществования человека в состоянии экзистенциального одиночества, отчужденияот природного мира и людей («Оттолкнув соблазны красоты, / Я влюблюсь в еемиражи в дыме…» [Анненский И.Ф. 1990; с. 138]). Лирическое «я», зацикленноена «яде измен» и «муке расторженья», не отзывается больше на зов извне, неотражает импульсов, поступающих из окружающего мира.<…> Только яркой так чужды мнеЧары прелести… [Анненский И.Ф. 1990; с.
136].Аромат лилеи мне тяжел,Потому что в нем таится тленье…Лучше смол дыханье, синих смол,Только пить его без разделенья… [Анненский И.Ф. 1990; с. 136].В отличие от Гете и Лермонтова («Фауст» и «Из Гете»), Анненский пишетоб отдохновении, которое человек обретает внутри своего дома-души, его «я»больше не мечтает соединиться со всем миром, разлиться в нем («Лишь тому, чейпокой таим»).Лишь тому, чей покой таим,Сладко дышится…310Полотно над окном моимНе колышется [Анненский И.Ф.
1990; с. 136].В статье «Об эстетическом отношении Лермонтова к природе» поэт писал:«Лермонтов не подгоняет к себе природу, – нет, он подчиняется ей, как частьцелому («Горные вершины»)» [Анненский И.Ф. 1979; с. 248]. Герой Анненскогооказался в «провале», в вакууме собственной мысли.
Он поднялся над «горнымивершинами» и тем более стал равнодушен ко всему, что лежит «там», у ихподножия. Пчелиный улей как символ культуры-деятельности, знак идеальногомира, в котором кипит общая работа и переживается коллективный экстаз (финал«Фауста»), противопоставлен образу дома с задернутым окном (описаниемночного домашнего уединения откроются «Складни» – следующий цикл«Кипарисового ларца»).Пчелы в улей там носят мед,Пьяны гроздами…Сердце ж только во сне живетДа меж звездами… [Анненский И.Ф. 1990; с. 136].Сознательно выбирая духовное уединение, становясь отшельником, человекне испытывает торжества, тем более чувства превосходства над миром.
Напротив,в воспоминаниях о природе и людях звучат интонации и слова, передающиеощущение бывшего счастья соприкосновения с живой жизнью. Для сердца,питающегося энергией мысли, счастье, вероятно, вообще не может быть пережитов настоящем моменте, оно осуществляется только в форме воспоминания.Ты придешь, коль верна мечтам,Только та ли ты?Знаю: сад там, сирени тамСолнцем залиты.Хорошо в голубом огне,В свежем шелесте <…> [Анненский И.Ф. 1990; с. 136].Один из главных образов-символов в своем творчестве Анненский создает встихотворении «Дальние руки». С одной стороны, поэт изображает два соцветиясадовых роз, которые оборачиваются женскими руками.
В отличие от плотских311«маков» из «Трилистника соблазна», они означают невыразимый идеал,соблазняющий ум лирического «я». Цветы залиты электрическим светом («гейшифонарных свечений»), что в лирике Анненского указывает на пребываниепространства, заполненного вещами, внутри сознания субъекта:О сестры, о нежные десять,Две ласково дружных семьи,Вас пологом ночи завеситьТак рады желанья мои.Вы – гейши фонарных свечений,Пять роз, обрученных стеблю,Но нет у Киприды священнейНе сказанных вами люблю [Анненский И.Ф. 1990; с. 138].С другой стороны, руки в стихотворении – метонимическая деталь,связанная с образом поэта, у которого в момент вдохновения вдруг «пальцыпросятся к перу, перо к бумаге» (Пушкин).
Звучит мотив прирастания творца кстеблю мировой культуры, ведь его «я» способно отразить в себе множество «нея», все то, что художник когда-либо видел, слышал, ощущал. В этом смысле поэтне имеет индивидуальности, он запечатлевает коллективный опыт, во всякомслучае – таков идеал творца для Анненского. С растением, одинокой сосной,автор ассоциировал опыт поэта и в прозаическом стихотворении «Мысли-иглы».Как мускус мучительный мумий,Как душный тайник тубероз,И я только стеблем раздумийК пугающей сказке прирос…Мои вы, о дальние руки,Ваш сладостно-сильный зажимЯ выносил в холоде скуки,Я счастьем обвеял чужим [Анненский И.Ф. 1990; с.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
