Диссертация (1098064), страница 49
Текст из файла (страница 49)
21]. Философ ипсихолог утверждает, что Декарт стал творцом нового миросозерцания, докоторого всякие изменения в сознании имели поступательную динамику, не былиреволюционным переворотом коллективного ума («Декарт как основатель новогофилософского и научного миросозерцания», 1896).233Какой бы облик ни принимала наша мысль, она имеет некий опорныйсостав. Наподобие мифологического набора первоэлементов (огонь, воздух, вода,земля), существует неразложимое ядро человеческих переживаний (языкзапечатлел это сходство в ряде метафор, таких как «огонь мысли» или«подземелье страха»).
Под «маской» внешних вещей человек стремитсяобнаружить их внутреннюю суть. Например, в критических работах Анненскийочевидно ищет личностное авторское переживание за вещественной сторонойхудожественного образа. Так, женский образ, который «электричеством мысли»был разъят на «психологические моменты» [Анненский И.Ф. 1979; с.
41], – этоКлара Милич, созданная сознанием умирающего Тургенева. В ней критикобнаруживает «ощущение непознанного, только манившего и так дерзкоотвергнутого»; «второй момент образа Клары – это желание»; и третий, которыйпредставляется Анненскому символическим, – «трагизм красоты, которая хочетжизни и ждет воплощения» [Анненский И.Ф.
1979; с. 42].В «Трилистнике огненном» природному огню противостоит «январскоесолнце» творчества: оно не источает тепла, но превращается в «пылкий» свет,отражаясь от снежной поверхности земли. Любопытно, что, изучив «маленькуюобласть явлений тепла и холода» в фольклоре народов русского Севера,Анненский в 1883 году обобщил «внутренний» план концептов довольно краткимсуждением: «В страданиях, изображаемых метафорами холода, нет того жгучего,сердитого, мстящего характера, который обыкновенно отмечается метафорамигорения; они выражают пассивное, подавленное состояние души» [АнненскийИ.Ф.
1883; с. 1, 14].Светилась колдуньина маска,Постукивал мерно костыль…Моя новогодняя сказка,Последняя сказка, не ты ль?<…> И, взоры померкшие нежа,С тоской говорили цветы:«Мы те же, что были, все те же,Мы будем, мы вечны… а ты?»234Молчите… Иль грезить не лучше,Когда чуть дымятся угли?..Январское солнце не жгуче,Так пылки его хрустали… («Январская сказка») [Анненский И.Ф. 1990; с. 99].В трилистнике важны именно образы солнечного света («знойные лучи»,«сизый закат», «январское солнце»), которые сознание лирического «я» пытаетсяпреломить, «отуманить», замаскировать – переплавить в идеальную субстанциюума («лучезарное слиянье»).Когда, сжигая синеву,Багряный день растет неистов,Как часто сумрак я зову,Холодный сумрак аметистов («Аметисты») [Анненский И.Ф. 1990; с.
98].В природе первоэлементы постоянно взаимодействуют («В воздухе, полномдождя, / Трубы так мягко звучали»), способствуя обновлению жизни, человеку женеобходимасознательнаяустановканапримирениевнутрисебяпротивоположных миров («И чтоб не знойные лучи / Сжигали грани аметиста, / Алишь мерцание свечи / Лилось там жидко и огнисто») [Анненский И.Ф. 1990; с.99, 98], в этом его вечная мука.На протяжении развития культуры человек ведет борьбу с природнымначалом не только вне себя, но и в себе самом, инстинкт он подвергает этическойпереработке, ставит, по словам Анненского, «борьбу на ту почву, на которой емуже погибнуть» [Анненский И.Ф.
1979; с. 394]. Л.М. Лопатин считает, что «на всеммиросозерцании, благодаря могучему воздействию религиозных идей, резче легласпиритуалистическаяокраска,адуализмприродыидуха,вследствиеаскетического настроения, приобрел гораздо более решительный, мрачный иабсолютный характер <…> само духовное царство было подразделено на двенепримиримо враждебные сферы: светлую и темную, добрую и злую, – и вматериальной природе по преимуществу видели поприще для действий злой имрачной силы» в эпоху Средневековья [Лопатин Л.М. 1995; с. 20].В «Трилистнике кошмарном» автор делает акцент на «подземелье»человеческого сознания, стихотворения написаны в «форме драматических235галлюцинаций» (так Анненский назвал воплощенные авторами психологическихроманов сцены душевной борьбы, «двоения» героя [Анненский И.Ф.
1979; с.386]). Главный мотив трилистника – борьба человека, делающего выбор в пользучистой духовности, с половым инстинктом, мешающим ему «оставаться в жизничистым созерцателем» [Анненский И.Ф. 1979; с. 395]. В первом стихотворении«Кошмары» Анненский называет ум мужчины, подавляющего желание обладанияженщиной, «гордецом»:Так вот он, ум мужчины, тот гордец,Не стоящий ни трепетных сердец,Ни влажного и розового зноя! [Анненский И.Ф.
1990; с. 100].«Открытой гордыней и фанатичной дерзостью сектанта» характеризуетАнненский в статье «Трагедия Ипполита и Федры» (1902) еврипидовскогоИпполита [Анненский И.Ф. 1979; с. 395], высокомерно относящегося к силебогини любви. Сына Фесея он называет «искателем новой веры, бесстрашнымидеалистом, мечтателем, которого пол оскорбляет, как одна из самых цепкихреальностей» [Анненский И.Ф.
1979; с. 395]. Федра мешала ему мыслить исохранять духовную чистоту, в которой Еврипид предчувствовал будущиепредставления человечества о высокой небесной жизни в Евангелии. Влекомый кженщине и сознательно отрицающий эту природную связь, лирический геройтрилистника прописывает в сновидческом женском портрете «узы пола»[Анненский И.Ф.
1979; с. 396] в виде колющих и ласкающих, змеящихся волосГоргоны («<…> Лишь у губ / Змеится что-то бледное… Я глуп… / <…> Вот косыотпустила. / Взвились и пали косы…» [Анненский И.Ф. 1990; с. 100]). Цитата,которую вводит в стихотворение Анненский («шелест крови»), не случайновыбрана из тургеневской «Клары Милич». В статье «Умирающий Тургенев. КлараМилич» (1905) критик отмечает черты портрета героини, среди которых «<…> уКлары маленькие красные розы в волосах и коса, которая змеею обвивает ейруку…» [Анненский И.Ф. 1979; с.
41]. Женщина представляется поэтувоплощением жизни, ее сердце безраздельно отдано любви, в отличие от главногогероя Якова Аратова – «живописца для фотографических целей». Анненский236иронизирует над ним: «<…> чувство красоты в его годы это больше всегожелание обладать, – а у Аратова оно как-то сразу же застыло в суждение, в оценку– в эстетический вкус. Все, что волнует, стало для него нечисто и беспорядочно, –нет, не надо, прочь эту красоту!.. Липового чаю что ли выпить?..
Призраки?.. НоАратов их разоблачает, он вышучивает их, – он даже готов омерзить себе все, чтоне согласно с действительностью, все, что манит и обещает счастье…»[Анненский И.Ф. 1979; с. 38]. Ипполита, Аратова, Федру и Клару Анненскийинтерпретирует как художественные проекции психологического переживания ихсоздателей: сомнения Еврипида в практической жизненной плодотворностиидеализма и инстинктивного страха жизни и физического страдания у Тургенева.О последнем критик пишет: «<…> это – горький вкус болезни во рту у Тургенева,это его утомленный ум, который не хочет более тешить себя романтизмом,потому что сквозь его театральную мантию не может не видеть тела, обреченногоразлагающей его животной муке» [Анненский И.Ф.
1979; с. 39].Мотив жаркой эротической страсти, физического ощущения муки связываеттри стихотворения в миницикле «Трилистник кошмарный». В «Кошмарах»страсть загорается в фонаре, который держит женщина, выходящая на встречу смужчиной («Гляжу – фитиль у фонаря спустила, / Он розовый…»), затем онаогнем охватывает их в любовном соитии («И мы в огне, в одном огне…») ипереходит в «розовый зной». В «Киевских пещерах» мотив поэтическипреобразуется в томление духовной жаждой, которую едва утоляет вера вгрядущий небесный покой бесплотной души («Чьи-то беззвучно уста / Молятдыханья у плит, / Кто-то, нагнувшись, «с креста» / Желтой водой их поит…»)[Анненский И.Ф.
1990; с. 100, 101]. В последнем стихотворении трилистника «Тои Это» появляется образ тающего льда на голове у больного: он не остужает, неснимает жара, но переходит в бредовые образы увлажненного огня и металла(«голубой туман костра», «скользота топора»). Природное начало, «растительнаяформа души» [Анненский И.Ф. 1979; с. 396], находящая пути для проникновенияв мысль через ночные кошмары и подавляющаяся разумом, становитсясвоеобразной тюрьмой для духа, выбор которого ограничивается только237орудиями самоубийства – костер или топор.
В «Трилистнике кошмарном»лирический герой находится в состоянии сна, в который «пробиваетсядействительность» [Анненский И.Ф. 1979; с. 37].И что надо лечь в угарный,В голубой туман костра,Если тошен луч фонарныйНа скользоте топора [Анненский И.Ф. 1990; с. 101].Втрилистникескладываетсяситуациянепроходимостидляума,сдавленного высокими идеалами и «мучительно- и неистощимо-грубыми»соприкосновениями с действительным миром, герою не дано разрешающегозамкнутый круг состояния «третьей» реальности («Только Это, а не То»).А чернота коридораВсе безответней и глуше…Нет, не хочу, не хочу!Как? Ни людей, ни пути?Гасит дыханье свечу?Тише… Ты должен ползти… [Анненский И.Ф.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
